Искатель - Тим Волков

Гарпанча одного, остальных ребята.

— Если они не заметят.

— Заметят — будем стрелять.

Пелагея кивнула. Мысленно она уже пересчитывала людей. Восемнадцать человек, из них девять умели стрелять, шестеро только делали вид. Против двадцати двух, дисциплинированных, обученных. Расчёт был плохой. Но выбора не было: завтра приедет чиновник.

— Тихо, — вдруг сказал Гарпанча.

Все замерли.

Тунгус лежал, прижав ухо к земле, и лицо его застыло, как маска. Потом он медленно поднял руку и показал на север, туда, где гребень уходил в чёрную мглу.

— Идут, — прошептал он.

— Кто?

— Люди. Много. По тропе.

Иван повернулся на бок и тоже приник к земле.

— Десять, — сказал он через минуту. — Может, двенадцать. Идут быстро, тяжело. Груз несут.

У Пелагеи упало сердце.

— Протока, — выдохнула она. — Второй отряд.

Никто не ответил.

Она лежала на мокрой траве и смотрела, как внизу, на тропе, ведущей к лагерю, медленно вырастает цепочка тёмных фигур. Они шли гуськом, с ружьями и тюками, молча. Один из них нёс на плече ящик. Кажется, с патронами.

— Тихо! — приказал Иван. — Никому не двигаться.

Пелагея перестала дышать.

Колонна приближалась. Теперь уже можно было различить лица: усталые, равнодушные. Впереди шагал рослый чернобородый парень, и Рябов за спиной у Пелагеи едва слышно простонал: «Стёпка». Остальные шли за ним ровной цепочкой, и в этой ровности была какая-то страшная деловитость, как у артели, которая идёт на работу.

Они прошли в двадцати шагах от гребня. Ветка хрустнула под чьим-то сапогом. Пелагея почувствовала, как рядом напрягся Иван. Потом шаги стали удаляться, и она снова услышала дождь.

— Прошли, — прошептал кто-то.

— Рано, — одёрнул Иван.

И тут последний в колонне остановился.

Он замер на тропе, оглянулся, и Пелагея увидела, как он делает несколько шагов в сторону, к кустам. Расстёгивает штаны. Через мгновение она поняла, что он направляется прямо к тому месту, где лежал молодой Васька Кузнецов, выставленный Иваном в боковое охранение.

— Господи, — прошептала она.

Иван бесшумно вытащил нож.

Всё случилось в одну секунду. Человек из колонны хрипло вскрикнул, увидев в кустах чужое лицо, и потянулся к ружью. Васька дёрнулся, выстрелил не целясь, и грохот выстрела разорвал тишину над сопкой. В ту же секунду Иван прыгнул вперёд, и крик оборвался так же внезапно, как начался.

Но было поздно.

Внизу, в лагере, что-то закричали. Метнулись огни. Потом, пронзительно, тоскливо, как вой раненого зверя, над лощиной запел сигнальный рожок.

* * *

— Вниз, — сказала Пелагея. — Сейчас.

Иван посмотрел на неё, в его тёмных глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Не удивление и не возражение, а скорее быстрый расчёт человека, который взвешивает чужое решение и находит его не хуже своего.

— Хозяйка, они сейчас строятся.

— Вот именно. Пока строятся, мы можем успеть. Когда построятся, нас положат по одному.

— Ты в бой не пойдёшь.

— Я пойду за вами, — спокойно ответила Пелагея. — Не вперёд. Но пойду. Время тратить некогда.

Внизу в лагере гремело железо. Люди метались у костров, хватали ружья из пирамиды, кто-то закричал: «К валу! К валу!» А поверх всей этой суеты ровно, на одной ноте, тянул свою тоскливую песню рожок.

Иван коротко кивнул.

— Гарпанча, возьмёшь семерых и пойдёшь по северному склону. Пальбу поднимай такую, чтоб им казалось, что нас сто. Остальные со мной в лощину. Рябов, ты остаёшься с хозяйкой. Если дёрнешься, — он не договорил, но все стало понятно и по взгляду.

Рябов торопливо закивал.

Люди зашевелились. Пелагея услышала лязг затворов. Она сама не заметила, как вытащила из-за пазухи револьвер Полозова и сжала его так, что побелели пальцы.

Первый выстрел с северного склона грянул, когда они были ещё на середине спуска.

* * *

Лапоть услышал рожок раньше, чем понял, что это значит.

Он стоял у костра с кружкой в руках, когда донеслась эта заунывная мелодия. А потом вокруг заорали, побежали, и кто-то толкнул его в спину, крикнув: «Чего встал, пентюх!» Он не ответил, продолжая смотреть на лиственницу.

Колыванов сидел у дерева с опущенной головой. Часовой, который стерёг его всю ночь, уже сорвался с места и побежал к валу, забыв про пленного. В трёх шагах от лиственницы никого не осталось.

«Сейчас, — подумал Лапоть. — Если не сейчас, то никогда».

Он швырнул кружку и побежал.

Нож он украл ещё вечером, у повара: короткий, широкий, с зазубренным лезвием, предназначенный для мяса. Прятал за голенищем и трижды за день проверял, на месте ли. Теперь вытащил, упал на колени за деревом, нащупал верёвки и стал пилить.

— Гришка, — хрипло сказал Колыванов. — Ты…

— Молчите, Ефим Ильич. Молчите.

Верёвки поддались не сразу. Они разбухли от дождя и намертво въелись в запястья, и когда Лапоть перерезал последний узел, Колыванов застонал сквозь зубы и повалился вперёд. Руки не слушались. Он пытался опереться на ладони, но те были как чужие.

— Сейчас, сейчас, — бормотал Лапоть, разминая ему кисти. — Отойдёт.

— Не меня, — просипел Колыванов. — Яма. В яме наши.

— Какие наши?

— Трое. Видал в углу.

Лапоть вскочил. Он помнил яму: широкая, неглубокая, накрытая жердями, куда сажали пленных охотников и мелких торговцев, попавшихся отряду по дороге. Он бросился туда напрямик, не глядя под ноги, сорвал жерди, склонился над чёрным провалом.

— Выходите! — заорал он. — Живо!

Из ямы поднялись трое. Грязные, заросшие, оборванные, они щурились на свет костров, как совы днём. Один из них, высокий, с рассечённой бровью, схватил Лаптя за плечо.

— Ты кто?

— Свой! Ружья берите, вон там, в пирамиде, пока никто не смотрит!

Высокий не стал спрашивать дальше. Он рванулся к пирамиде, схватил два ружья, бросил одно товарищу. Третий нагнулся, подхватил с земли чей-то брошенный тесак.

Лапоть обернулся и увидел, что Колыванов уже на ногах. Шатаясь, держась за ствол лиственницы, он стоял и смотрел на него.

— Ты молодец, парень, — сказал он негромко. — Теперь держись возле меня.

— Ефим Ильич, я… я не могу стрелять.

— Не надо. Просто не отходи.

* * *

Фельдфебель видел всё это из середины лагеря.

Он стоял у большого костра, не пригибаясь, не меняя позы, и отдавал приказы тем же ровным голосом, каким утром предлагал Колыванову бумагу. Люди бежали к валу, разбирались по местам, замирали с ружьями.