Совок 18 - Вадим Агарев

class="p1">К моему величайшему удивлению, на вахте нас встретил не только ДПНСИ в капитанских погонах, но и сам начальник изолятора. Подполковник внутренней службы Сазонов. Лично стоявший за предбанником у стеклянной «кормушки» вахты. Что само по себе было делом неслыханным. Мужчина он был грузный, в данный момент времени вежливый и очень встревоженный. Встревоженность эта сквозила в каждом его взгляде и движении. Хотя он и пытался их скрыть.

— Владимир Васильевич, а что, собственно, случилось? — поинтересовался он, едва мы преодолели все рубежи тюремной обороны, а я еще и свой пистолет передал в амбразуру. — У прокуратуры есть какие-то претензии к условиям содержания подследственного?

— Никаких, — сухо ответил ему Колычев. — Плановый допрос обвиняемого.

— Ну и слава богу! — явно не поверив, но всё же с некоторым облегчением выдохнул Сазонов. — А то мы тут, знаете, сами… Я к нему уже дважды заходил. После того, как его назад доставили. И контролёру велел заглядывать почаще.

Почаще. В глазок. В одиночку к обвиняемому, которого ещё позавчера никто в этом здании особенно и не берёг.

Вот тут до меня наконец дошло, насколько зря я гнал сюда, сломя голову. Наши не самоубийцы. Пока это было «помочь соседям по-дружески», неизвестные «наши» посильно им помогали. А теперь, после стрельбы, да еще при И. О. зампрокурора области, Шабашов для главного вертухая СИЗО превратился в гранату без чеки. Случись с ним сейчас в этих стенах хоть насморк, отвечать будет не далёкий и призрачный Саратов. Отвечать будет подполковник Сазонов. Лично. И судя по его лицу, подполковник Сазонов это прекрасно понимал.

Беречь нашего упыря теперь будут так, как в этой области не берегли ни одного подследственного со времён НЭПа и бандеровского подполья.

— После возвращения с выезда к нему никто не заходил. Кроме баландёров. Но там всё общение было только через «кормушку»! — после приватного короткого разговора с подполковником внутренней службы поведал мне Колычев. Вполголоса, когда тюремщик отошёл. — И позавчера тоже никого не посещал. Он это ответственно и уверенно утверждает!

— Не факт! — не согласился я с мнением следака. — Это он так думает. Не для того этот зелёный подпол в начальники тюрьмы пробивался, чтобы воздух продола нюхать. Он по большей части в своём кабинете или на совещаниях в УВД сидит.

Старший следователь Колычев посмотрел на меня без одобрения, но спорить, тем не менее, не стал.

Шабашова привели в следственную камеру через десять минут. Колычев посмотрел на него, потом на меня, потом на часы и нехотя встал.

— Мне надо в спецчасть. Посмотрю, как у них вчера оформили жалобу. — Он помолчал. — Минут двадцать. И не трогай его, Корнеев!

Затем советник из камеры вышел.

Я проводил его взглядом и ничего в ответ не сказал. Потому что всё понимал. Следак Колычев, главный зануда городской прокуратуры и без того только что нарушил свои принципы. Нарушил сознательно. И оставил меня наедине с обвиняемым, по поводу которого он еще вчера боялся слова «давление».

Хороший он мужик. Иногда бывает.

Шабашов сидел на привинченном к полу табурете, смотрел на меня изподлобья и мелко трясся. И я был уверен, что не от холода. Он трясся от того, от чего трясутся люди, которые совсем недавно лежали под чужим стволом. Колени у него ходило ходуном, руки он держал между ними, а его лицо было серым.

Я положил на стол пачку «Космоса» и спички.

Он посмотрел на пачку. Потом на меня. Потом снова на пачку. И не взял.

— Чего тебе, начальник? — хрипло спросил он. — Я же на тебя жалобу прокурору подал! Что ты на меня психически воздействовал.

— Читал я твою кляузу, Витя! — кивнул я. — Хорошо написано, грамотно. Сам придумал?

— Сам.

— Ага. Сам. — Я сел напротив. — Витя, а ты еще раз слово «воздействие» без ошибки напишешь? И не психическое, как ты сейчас выразился, а психологическое! В твоей писульке именно так было написано.

Он промолчал и отвечать мне не стал.

— Скажи, сегодня зачем бежал? — так и не дождавшись ответа, вновь подступился я к злодею. — Кто тебя надоумил?

— Сам побежал, — буркнул он, глядя в пол. — Дурак был потому что. Бес попутал.

— Бес, значит.

— Бес.

Положение моё, если смотреть со стороны, было мерзейшим. Мне предстояло уговаривать детоубийцу помочь мне же сохранить ему жизнь. На какое-то время. До суда, во всяком случае. И уговаривать его придётся старым дедовским способом. Который за все полвека советской милиции и за всё существование Третьего охранного отделения, так и не придумали, чем заменить. То есть, кнутом и пряником. Причём, в отличие от умной лошади, сей кнут и пряник жулики понимают и принимают далеко не с первого раза…

— Хорошо, Витя. Тогда давай считать. Ты в арифметике силён? В самых простейших действиях?

Он опять не ответил.

— Ну ладно, отказался ты от одного пацана. Молодец. А Баунов? А Сорокин? По ним у нас всё железно, ты сам нам всё показал. Так что вышка твоя, при любом твоём отказе! Ты теперь хоть от всего откажись. Ты этим никак не спасаешься. Ты от этого только дешевле становишься.

Колено злодея перестало дёргаться.

— Давай дальше рассуждать. Тебя ведь обещали отсюда выдернуть? Обещали же?

И снова ответом мне было молчание.

— И почти выдернули! — усмехнулся я. — Пулей. С восьми метров. Живой ты сейчас только потому, что я тебя на полсекунды раньше уронил на землю. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — еле слышно прошелестел Шабашов.

— А теперь подумай вот о чём. Для всех ты злодей который пошел на рывок. И которого подстрелили бы на законных основаниях. И тогда получается, что мент в тебя стрелявший есть честный и доблестный сотрудник. Который пресекал побег. А кум твой, который тебя к нему приводил, сейчас трясётся сильнее тебя. Потому что если ты вдруг заговоришь, его неминуемо посадят. Ты как думаешь, Витя, этому куму сильно хочется в соседней «хате» оказаться? — Шабашов громко икнул и затравленно посмотрел на меня. Похоже, лёд начинает потихоньку трещать. И я продолжил.

— Вот и я думаю, что он этого не хочет! А какой самый простой способ для него успокоиться? — умолк я на недолгую, но эффектную паузу. — Правильно, Витя! Ему надо, чтобы ты больше никогда, никому и ничего не сказал! Подумай,