Совок 18 - Вадим Агарев

кто в этих гостеприимных стенах теперь самый первый, кому ты мешаешь.

Шабашов поднял на меня глаза. В них был страх. Животный, липкий. Но пока ещё не ломающий его упрямое молчание.

И тогда я сказал главное.

— Мамка-то твоя сейчас где живёт, а, Витя?

Шабашов вздрогнул.

— Как где? В общаге она. Ты ж сам её туда устроил, чего тогда спрашиваешь?

— Всё правильно, Витя, я её туда устроил! Под своё слово. В комплексную общагу с отдельным туалетом и душем ей обеспечитл. С горячей водой и отдельной комнатой. Теперь она не в бараке, где толчок на улице и где её соседки за неделю бы со свету сжили за такого сыночка! — я говорил спокойно и почти ласково. — Она уже там, в этой общаге со всеми удобствами прижилась и освоилась. Я даже слышал, что ей там работу кастелянши подобрали.

— Начальник…

— А слово моё, Витя, держится, пока мы с тобой оба договор соблюдаем! — перебил я арестанта. — Я-то своё слово держу, а вот ты, Витя, ты свою часть договора порвал. Мало того, ты сучоныш, еще и прокурору на меня нажалился! А сегодня ты и вовсе к трамвайному кольцу от меня дёрнул! Как мне это понимать, Витя?

Шабашов уже зримо не трясся, но я видел, что он пребывает в препаскуднешем состоянии. Глаза его бегали, а небритый кадык судорожно дёргался вверх-вниз. Надо было не медля ни минуты его додавливать. И я продолжил.

— Ты же понимаешь, Витя, что один мой звонок и твоя мать завтра же возвернётся в барак! С вещами, как это говорится у вас здесь на тюрьме. И работа её тоже кончится, даже не начавшись. Останется ей после всего этого только руки на себя наложить! По твоей милости, Витя…

Шабашов побледнел так, как не бледнел даже сегодня утром. Когда в него с самыми серьёзными намерениями пальнул подполковник Кузнецов.

— Она уже один раз в петлю залезла, — тихо и безжалостно добавил я. — Тогда её успели снять. А второй раз, в том же самом бараке, её никто снимать не станет. Ты, Витя, не хуже меня знаешь, как ваши соседи твою мать встретят!

Глава 17

Блефовал я или нет, я в эту минуту и сам до конца не понимал. Но знать это Шабашову было совершенно не обязательно.

Он сидел, сгорбившись, и смотрел на свои руки. Руки, которыми он делал то, о чём я не хотел сейчас вспоминать.

Я выждал минуту. Потом пододвинул к нему пачку «Космоса» и спичечный коробок.

— А теперь другая арифметика. Расскажешь, как всё было, и твоя мать остаётся в общаге. И работу у неё никто не отнимет. Как тебе такой расклад, Витя?

Шабашов впервые за всю нашу беседу посмотрел мне в глаза. И долго не отводил взгляда. Теперь самое главное, не упустить момент.

— Короче так, Виктор! — начал я форсировать наезд. — Следователь Колычев сейчас тебя допросит. А по сегодняшней стрельбе тебя потерпевшим признают. По покушению на убийство. А потерпевшего беречь обязаны все без исключения! Особенно, после сегодняшнего! Дашь показания, и я тебе гарантирую свидание с матерью! Обещаю!

Злодей всё еще молчал. Но придвинутую к нему пачку взял в руки. Зубами сорвал с неё тонкую прозрачную плёнку и вновь задрожавшими пальцами вытащил из неё сигарету. С третьей спички ему удалось прикурить.

— И ещё одно запомни, — сказал я. — Свидетель против подполковника милиции, это самая живучая должность в этой тюрьме. Пока ты против него нужен, тебя будут стеречь лучше, чем охраняют нашего дорогого Леонида Ильича! — не удержался я от откровенной крамолы и святотатства.

Шабашов затянулся. Глубоко. И выдохнул дым в потолок.

— Он в тебя стрелял, Витя! — в который уже раз повторил я тихо. — Не в меня. В тебя, в дебила! Обещал тебе помочь, а вместо этого выстрелил, чтобы убить. А мать твоя раньше времени осталась бы одна. И опять в барак, и снова в петлю…

Я еще не договорил последнюю фразу до конца, а у него в глазах что-то переломилось. Нет, страх из них не ушёл, страх остался. Но поверх страха появилось нечто другое. Злость. Не та, общая, привычная, на всех ментов вообще и на весь мир. А конкретная и на одного человека. Как я понимаю, на того, который с плоским затылком и сбитыми костяшками на кулаках.

— Кум позавчера заходил, — глухо сказал Шабашов. — Вечером уже. После ужина.

Я молчал. Сейчас главное было не спугнуть.

— Вместе с этим ментом. Который сегодня… Только тот в гражданском был. Кум велел поговорить с ним. Сказал, что из соседней области, по ихним делам специально сюда приехал. И потом вышел.

— Так… И что этот мужик от тебя хотел?

— Сказал, что ты меня под вышку подводишь. — жулик покосился на меня. — Что ты на меня всех саратовских жмуров повесить хочешь! И тогда мне без разговоров и всякого промедления лоб зелёнкой намажут. Еще он сказал, что выход есть. Что мне надо хотя бы от одного покойника отказаться. И еще велел бумагу написать. Он сам мне чистый листок с ручкой дал и слова сказал, какие писать. Про психологическое это… воздействие. Со стороны работника милиции Корнеева.

Точно! Психологическое воздействие.

Мне вдруг стало и смешно, и тошно одновременно.

Это была моя шутка. Моя собственная, высказанная позавчера утром в кабинете Захарченко под чай и «Раковые шейки». Я тогда, резвясь и развлекаясь, объяснял добрейшему майору Воликову, что никто нашего упыря пальцем не тронул. А воздействие, которое к нему применялось, было исключительно психологическое. Строго в рамках социалистической законности и УПК. Кузнецов в это время стоял у окна, курил в форточку и, как мне казалось, меня совсем не слушал.

Оказывается, слушал. Еще как слушал! И всё слышал. И к вечеру вернул мне мою же шутку с процентами. На тетрадном листке в линейку.

— Дальше! — потребовал я.

— Дальше он сказал, что на уличной меня обязательно за тот сортир поведут. И, что как заведут за него, так мне сразу же надо будет рвать через кусты в сторону трамвайного кольца. Что там машина ждать будет. Что вывезут они меня потом в Саратов. А там экспертиза, психушка и спецбольница лет на десять. В психушке не сахар, но зато жить буду. Так он сказал… —