Совок 18 - Вадим Агарев

Шабашов судорожно затянулся. — Еще сказал, что он сегодня рядом будет. И прикроет, когда я в отрыв пойду. Так и сказал — я тебя прикрою.

— Прикрыл, — громко и сочувственно вздохнул я.

— Прикрыл, — повторил он, и лицо у него перекосилось. — Сука…

Механика встала передо мной целиком, как разобранный для чистки пистолет.

Записи в журнале нет, потому что из хаты кум Шабашова ни к кому не выводил. Сам пришел. Севостьяновский запрет кум обошёл тоже легко. Формально к обвиняемому никто снаружи не приходил. Это сотрудник оперчасти пришел побеседовать к арестанту. А то, что не один, так кто ж ему запретит? Продольный сержант, которого он при желании способен уничтожить за неделю? Сто процентов, что на всех вертухаев этого СИЗО у оперативника имеется гора компромата.

За какие коврижки ссучился кум, я пока не знал. За деньги или просто за бутылку коньяка, это сейчас не важно. Но одно я знал точно. Про сегодняшнюю стрельбу понаехавшего подполковника он тогда даже не догадывался. Он думал, что устраивает обычный разговор опера с подведомственным ему спецконтингентом. С жуликом, от которого тот рассчитывает получить нужную ему информацию. Что оказывает традиционную корпоративную, так сказать, любезность. И вот теперь тот разговор висел на нём, как удавка с булкой, которую он сам себе повязал на шею.

— Как кума зовут? — спросил я.

— Не знаю, — помотал головой Шабашов. — Кум, он и есть кум. Да мне и без разницы!

— А какие-нибудь приметы его описать можешь? Узнаешь его?

Шабашов пожал плечами и нервно поиграл лицом.

— Узнаю. А ты и сам его узнаешь, от него «Шипром» сильно пахнет! — вспомнил он. — Как в парикмахерской.

Я хотел спросить ещё что-то. Но не успел.

Дверь следственной хаты открылась без стука. И запах в камеру вошёл раньше человека. Чрезмерно густой. Витя не соврал, действительно, как в парикмахерской. Сильно запахло «Шипром».

Капитан внутренней службы, лет сорока, с аккуратным пробором «канадки». С приветливой улыбкой на лице. Как у рыночного торговца, который точно знает, что продаёт вам гнилые помидоры под видом хороших.

— Товарищ старший лейтенант, — вежливо обратился он ко мне, извините, но срочно кабинет нужен. И гражданину Шабашову в камеру пора, скоро ужин разносить начнут!

Потом повернулся к Шабашову. И спросил самым будничным, самым домашним голосом:

— Виктор, ты товарищу старшему лейтенанту рассказал, как мы с тобой позавчера чай пили? Вдвоём.

Шабашов повернулся всем телом к любителю «Шипра» и чайных посиделок с арестантами. И упёрся в него неподвижным взглядом. Смотрел на капитана он долго. Очень долго. Сигарета в его пальцах дотлела до фильтра, и он, кажется, этого даже не заметил.

— Не вдвоём, начальник, — произнёс он наконец. — Втроём. Ты, я и тот мент. Который в меня сегодня стрелял.

После этих слов в следственной камере стало тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то в глубине продола лязгнула кормушка.

Улыбка у капитана на губах осталась. А из глаз она ушла. Целиком и сразу. И «Шипр» его вдруг запах не парикмахерской, а больничным коридором.

— Бредит! — уверенно сообщил он, повернувшись ко мне. Голос у него был всё такой же вежливый, только на полтона выше, чем минуту назад. — После сегодняшнего это немудрено. Вы же сами понимаете, товарищ старший лейтенант, у этой публики после сильного стресса фантазии разыгрываются не по-детски! Либо истерят и вены режут, либо дикую чушь несут!

— Понимаю, — согласился я. — Поэтому фантазии эти глупые сейчас запишут. Дословно.

— Кто запишет? — не понял меня кум с неподдельным изумлением.

— Я! — раздалось у него за спиной.

Колычев стоял в дверях с папкой под мышкой. Как давно он там стоит и сколько успел услышать, по его лицу понять было невозможно. Но по тому, как он смотрел на капитана, я понял, что последнюю фразу Шабашова он слышал. Целиком.

— Товарищ капитан, кабинет мне понадобится ещё на час, — сухо сообщил советник юстиции. — Я буду дополнительно допрашивать обвиняемого. По поводу его вчерашнего заявления. Кто, когда и при каких обстоятельствах ему этот текст надиктовал. — Он раскрыл свой ежедневник. — И назовите мне, пожалуйста, вашу фамилию, имя, отчество и должность. Для порядка.

Кум назвал. Не сразу, секунды через три тягостного молчания, но всё же назвал. А педант Колычев все его данные аккуратно записал. Кума, как оказалось, зовут Зинин Игорь Иванович. Да и не кумом в полном смысле этого слова он оказался, а всего лишь подкумком. Потому что на текущий момент состоял в должности не начальника оперчасти всего СИЗО, а лишь корпусного старшего опера.

После вынужденного знакомства со следствием капитан сразу же вышел. Вежливо и без железного лязга прикрыв за собой тяжелую дверь с тормозной цепью. А запах «Шипра», надёжно перебивая тюремные ароматы, от него всё равно остался. И висел в следственной камере ещё долго. Как память о человеке, которому теперь очень многое придётся объяснять неулыбчивым людям из прокуратуры.

— А ты, Корнеев, тоже свободен! — великодушно распорядился Колычев, садясь за стол и придвигая к себе бланк протокола. — Дальше уже процесс и рутина. Как потерпевшего по стрельбе пусть твоего Шабашова Симаков допрашивает. А про бумажку, в которой он тебя так обстоятельно обличает, я уж как-нибудь сам его расспрошу!

Спорить я не стал. Колычев был прав. Дальше начинался процесс, а процесс, как известно, требует тишины, интимности и бумаги. И ни того, ни другого моё присутствие ему сейчас не добавляло. Тем более, что свою задачу по колке злодея я худо-бедно, но выполнил.

Пистолет мне вернули на вахте через ту же амбразуру вместе с удостоверением. Отдавая взамен картонки с двузначным номером ствол и ксиву, ДПНСИ посмотрел на меня с тем особым выражением лица. С таким осуждающе-недобрым прищуром тюремные смотрят на людей, после визита которых у пенитенциарного персонала случаются неприятности.

Голова гудела, как неисправная трансформаторная будка. И в этом гудении, вытеснив даже кума с его «Шипром», снова крутилась всё та же самая загадка. Кто прислал ко мне человека в шляпе с его вонючим «Казбеком»?

И кто такой этот общий московский куратор, который из своего кабинета толкает наших прокурорских помогать соседям? Решения своего я не переменил и звонить деду не надумал. Но был у меня ещё один сведущий человек. Который, во-первых, как и я знал Григория Трофимовича лично. И теперь уже лучше меня.