Совок 18 - Вадим Агарев

вечер. — Ну и пусть думает. Пусть лучше думает, что ты с Комитетом дружишь, чем узнает, с кем ты дружишь на самом деле.

С этим трудно было спорить. Для майора Тютюнника даже местный гэбэшный куратор был бы куда более понятным и простительным грехом, чем цековский дед из особняка с коваными воротами.

— Эля, — взглянул я на подругу. — Тут вот ещё какое дело… Копылов говорит, что у наших прокурорских и у саратовских один куратор в Генеральной. Общий на несколько областей Поволжья. И что он сам в этом деле по уши замазан. Откуда Копылов это знает, мне пока неизвестно.

Эльвира перестала улыбаться.

Перестала так резко, будто кто-то выключил свет. Положила обе руки на живот и некоторое время смотрела не на меня, а куда-то в сторону. На кухонную полку, где стояли банки с крупой. Аккуратно подписанные печатными буквами. «Гречка», «рис», «пшено».

— Зональный по Поволжью, — прервала она наконец своё молчание. — Знаю я его.

— Кто он? — оживился я. — Фамилия?

— Незачем тебе это знать! — голос у неё сделался ровным и спокойным. Тот самый голос, который у неё появлялся, когда дело приобретало недобрые очертания. — Фамилия тебе ничего не даст. Я тебе скажу другое. Его кабинет через две двери от Алексея Львовича.

Вот тут я наконец понял, отчего у неё так изменилось лицо.

Алексей Львович. Её московский человек. Порядочный, толковый и обязанный ей. Тот самый, который по её просьбе и в обход всякого официального порядка поднимал для меня саратовские учеты. И которому она звонила отсюда, из этой самой квартиры, из коридора, с телефона под зеркалом. Раз у этих хлопцев кабинеты расположены рядом, значит, и статус у них примерно одинаковый. Даже если не равнозначный по должности.

Если зональный куратор узнает, что кто-то копался в его огороде… Этого Алексея Львовича сожрут. Тихо и без шума. Переведут куда-нибудь в Читу надзирать за исправительно-трудовыми учреждениями. А если откажется от ссылки, вышвырнут на улицу. А перед этим не преминут спросить, по чьей просьбе он полез в чужое грязное бельё.

Между тем, ответ на этот сакраментальный вопрос сидел сейчас напротив меня. В домашнем халате и с животом, который со дня на день должен был стать отдельным человеком.

— Эля…

— Не надо, — прервала она меня. — Я сама разберусь. Завтра позвоню Алексею. Сегодня уже поздно. Пусть заканчивает всё, что начал, и больше никуда не лезет. А Григорию Трофимовичу… — она вздохнула. — Ему сказать придётся. Сегодня! Теперь таиться нет никакого смысла. Теперь кто кого опередит…

— Эля, это моя история. Не твоя.

— Это теперь наша история, Корнеев, — устало произнесла она. — С тех пор, как я по твоей милости набрала тот номер. И ещё с тех пор, как… — она выразительно посмотрела на свой живот. — Ты ешь давай! Остынет.

Я послушно взял вилку. Котлета и впрямь почти остыла. Но вкусности от этого почему-то не утратила.

Провожая меня в коридоре, Эльвира сама подала мне куртку. Это у неё означало высшую степень заботы. И тревоги.

— И вот ещё что, — сказала она, придерживая дверь. — Если ты ещё хоть раз полезешь под пулю ради какого-то мерзавца, я тебя сама застрелю. Понял?

— Понял, душа моя!

— Врёшь, не понял ты ничего! — она в который уже раз тяжко вздохнула. — Иди уже, герой. И помни, что приличному человеку следует ночевать дома! А не где придётся…

Глава 18

Спускаясь по лестнице, я честно пытался понять, какой именно дом имела в виду Эльвира.

Задачка была не такая простая, как могло показаться сначала. Домов у меня, если подойти к вопросу формально, имелось, как минимум, два. Один, это где я прописан и где мебель стоит. Так, как её поставили грузчики. Впрочем, потом и за дополнительную плату они мне распаковали кровать, но дальше этого дело не пошло. И второй, где я на самом деле живу. Где меня любят, кормят, воспитывают и регулярно подозревают в распутстве. Первый был мой по выданному в исполкоме ордеру. Второй был моим по факту.

Человек в шляпе и с фамилией Лавренёв, этот вопрос для себя уже, видимо, решил. И, судя по всему, даже записал куда следует. Интересно, как давно он взял меня в свою разработку? И еще больше интересно, завизировал он эту разработку у своего руководства? Или же он занимается мной факультативно и только из любви к искусству?

И всё-таки после недолгих размышлений я пришёл к выводу, что дом, это там, где тебя кормят и ругают. Котлетами меня уже накормили, отругали тоже, так что формально план на этот вечер выполнен. Осталось где-то переночевать, и желательно так, чтобы об этом не узнала ни одна из женщин, имевших к моей ночёвке хоть какой-то интерес. А также свои собственные виды на законное со мной сожительство. Кроме одной, к которой я сейчас отправлюсь за сочувствием. Задача, прямо скажем, не самая тривиальная. Н-да…

Я толкнул дверь подъезда и, продолжая мыслить, шагнул в темноту двора.

Запах встретил меня раньше человека, который ждал меня где-то поблизости. Осеннюю промозглую сырость уверенно перебивал настырный смрад совковой цирюльни.

Рука сама собой дёрнулась к поясу. Двадцать с лишним лет в той жизни так просто не отменишь и псу под хвост не отправишь. Инстинкт самосохранения и связанные с ним рефлексы никуда не делись. Даже с поправкой на то, что новое тело мне досталось с незрелым разумом инфантильного комсомольца. И на то, что вкуснейшие котлеты, которыми совсем недавно этот юный организм напитала любимая женщина, расслабили мою волю окончательно.

— Тише, тише, старлей! — донеслось с расстояния трёх шагов. — Не кипишуй! Свои!

Из тени мне навстречу шагнул опер «крытки». Тот самый капитан внутренней службы, который лет сорока на вид и с аккуратной «канадкой» на пробор. Только без прежней своей лучезарной улыбки. Улыбку эту он, видимо, оставил по месту службы.

— Свои дома сидят! — заметил я, неохотно и очень медленно убирая руку с оперативной «босоножки». Ремешок которой я уже успел отщелкнуть. — Какого хера⁈ Чего ты тут делаешь? — спросил я, оглядывая боковым зрением темноту, к которой уже начали привыкать глаза.

— Тебя жду! — без малейшего стеснения ответил мне тюремщик.

— Как этот адрес нашёл? — уже зная ответ, задал я ему совсем не бесполезный вопрос. Упускать