Совок 18 - Вадим Агарев

А, во-вторых, в отличие от меня, служил в той самой Генеральной прокуратуре Союза. Откуда тянулись все эти невидимые паучьи нити.

Эльвира открыла дверь в халате, с полотенцем на плече и с выражением лица, которого я у неё прежде по отношению к себе не видел. Что-то вроде облегчения. Присущего матерям или женам беспутных авантюристов. Облегчения, которое ещё не успело превратиться в жуткую бабью ярость, но было уже на грани этого.

Изучающее созерцание меня старшим и пузастым советником юстиции длилось не шибко долго.

— Живой! — наконец констатировала она. Потом повторно еще раз оглядела с ног до головы. Внимательно, как матери осматривают своего пятилетнего хулигана, возвратившегося с улицы. Который со слов соседки пять минут назад летально попал под коляску мотоцикла.

— И целый вроде! — придерживая живот, удовлетворённо сама себя успокоила она.

А после этого неожиданно огрела меня полотенцем. Не больно и почти не обидно, но по лицу.

— Эля, ты чего⁈ — попятился я и тут же упёрся спиной в дверь, которую сам же за собой притворил.

— Того! — старший советник юстиции Клюйко стояла в коридоре, придерживая одной рукой живот, а второй вдругорядь замахиваясь полотенцем. Тревожно-озабоченное выражение её лица уже переменилось и выглядела она не шибко доброй. Настолько переменилось, что теперь я точно знал, чем отличаются гурии от фурий.

— Мне Светка недавно отзвонилась! Ты знаешь, что она мне сообщила? Она мне сказала, что на автовокзале стреляли! Что какой-то безумный опер из Октябрьского собой жулика прикрыл! И что фамилия у этого старшего лейтенанта такая… знакомая!

— Эля, я его не прикрывал! — со смесью лёгкой неприязни и чувства вины вспомнил я младшую советницу юстиции Светлану. Из соседнего с Эльвирой кабинета, когда она еще работала в здешней облпрокуратуре. И которая когда-то по моему шутливому наущению насовала себе в детородный орган крема для бритья. Поверив совершенно незнакомому милицейскому летёхе, что польская «Флорена» защитит её от ЗПП и внеплановой беременности. И вот карма мне ту невинную шутку отзеркалила. Да еще так невовремя… — Душа моя, ей-богу, никого я собой не прикрывал! На хер бы он мне сдался этот живоглот, чтобы его прикрывать! Я его просто на землю уронил!

— Корнеев, ты идиот! — очень убедительно проинформировала меня всё еще суровая Эльвира. Но уже немного тише и без прежней экспрессии. — Проходи. Поди, не обедал еще сегодня?

Разувшись, я поцеловал любимую женщину в щеку, после чего торопливо направился в ванную. А из неё, тоже никуда не сворачивая, поспешил на кухню, из которой вкусно пахло едой. А в ней на какое-то время я забыл и про гэбиста Лавренёва, и про московского куратора из Генеральной. Про саратовского «ашника», стрелявшего в Шабашова, я тоже забыл. Потому что голодный организм молодого лейтенанта, резко и бесповоротно поменяв жизненные приоритеты, напрочь отключил разум. Даже не попытавшись посоветоваться с интеллектом мудрого ветерана прошлой ипостаси.

Эльвира сидела напротив и смотрела, как я ем. Не ругая меня и даже не задавая вопросов. С тем выражением на лице, с коим, наверное, мать смотрит на бедового сына. Только что вернувшегося из несокрушимой и легендарной. Живого, но судя по его поведению и степени алкогольного опьянения, совершенно не поумневшего.

Утолив самый первый голод и прихлёбывая сладкий чай из своей сиротской кружки, я без понуканий принялся колоться. Вполне осознанно рассказывая всё и с самого начала. Ибо глупо ждать сколь-нибудь действенной помощи от венеролога, скрывая от него отдельные, хоть и постыдные детали. Например, когда намотал на свой рудимент чужую заразу и с какой интенсивностью теперь с него капает. Не умолчал также про ультиматум мадам Малышевой. Потом еще поведал про «частное лицо» и про прогулку этого лица по осеннему лесу. А под конец упомянул про человека в шляпе.

— «Казбек», говоришь? — задумчиво переспросила Эльвира. — И что он тебе еще сказал?

Я пересказал. Про все закидоны незнакомца. Про мебель, расставленную так, как её оставили грузчики. Про «определись, где тебе жить». И про «прописан в одном месте, живёшь в другом, а ночуешь где придётся».

На последних словах Эльвира медленно подняла бровь. Сделав это подчеркнуто неодобрительно.

— Где придётся, значит? — переспросила она очень спокойно. Так спокойно, что мне сразу же захотелось куда-нибудь спрятаться. — Это он про меня? Или там у тебя ещё кто-то есть? Из тех, «где придётся»?

— Эля, это же он в широком смысле выразился! — быстро начал я оправдываться, не дожидаясь нового взрыва. — Он же, сука, самый обыкновенный провокатор!

— В широком, значит… — не обращая внимания на мои слова, повторила старшая и беременная прокурорская советница. — Ладно. С широким смыслом мы ещё отдельно разберёмся. А теперь скажи мне, Корнеев, что ты сам обо всём этом думаешь?

— Тютюнник говорит, что это комитетский. За нашим райотделом закреплён. Он с ним по литерным мероприятиям контачит. Лавренёв вроде бы его фамилия.

— А ты-то сам что мыслишь?

— А я, Эля, обеспокоен тем, что не знаю, чей он. Дедов «шурик» или местный колхозник со своими тараканами.

Эльвира помолчала. Взяла со стола чашку с чаем, повертела её в руках и поставила обратно. Не отпив. Привычка эта у неё появилась вместе с животом и, как я подозревал, уйдёт вместе с ним.

— Не дедов, — сказала она наконец. — Григорий Трофимович через чужих людей разговаривать с тобой не стал бы. Он вообще, если ты не заметил, по мелочам не интригует. Он тебя вызывает и говорит, что ему нужно. И знаниями о твоей мебели и о бабах он тебя пугать не стал бы. Ты для него не объект для шуток, Корнеев!

— А чей тогда тот хмырь?

— Местный. — Эльвира говорила медленно. — Комитет по своей давней привычке пытается смотреть за всеми. А ваше дело на контроле обкома. Плюс из Москвы по нему уже пошли запросы и нездоровые движения. Приезжие менты появились, да еще стрельбу затеяли. Они просто хотят понять, кто ты такой и с кем ты. А «определись»… — она усмехнулась, — это не угроза, Серёжа. Это приглашение. Угрожать они будут потом. Если не придёшь. Тебя обязательно прикрутить попытаются. Для того и впечатление произвести хотят.

— Тютюнник то же самое говорит. Только он ещё меня в гэбэшные стукачи записал. Поторопился. Видимо, решил, что я с ними уже давно дружу.

— Тютюнник? — Эльвира вдруг рассмеялась. Впервые за весь