Совок 18 - Вадим Агарев

а где-нибудь в солнечном Тагиле до сих пор креманки для мороженого клепал.

Пусть и не так быстро, но ситуация несколько прояснилась. Теперь, когда информации стало больше, кое-что сложилось и в моей голове.

Что ж, всё обычно, прозаично и отнюдь не бином Ньютона. Доверенных людей для дел подобного толка никогда много не бывает. У кого есть надёжный должник и уж коли так сложилось, что должник этот находится на нужном месте и в нужное время, то глупо искать иных сложных путей. Через этого дебитора хитрый барин свои левые дела обычно и проворачивает. И всё бы хорошо, но бедолага этот, случись вдруг досадная накладка, как известно, первым и утонет. Потому что плавать за счёт кредитора его никто не учил и спасать при потопе тоже не обещал. Да оно бы и хрен с ним, с этим неудачником, на то он и расходник. Проблема в другом. В том, что даже послушный расходник почти никогда не желает тонуть в одиночку. Ну да это не моя печаль, пусть они свои высокие отношения потом на очных ставках между собой выясняют. А у меня сейчас другая задача и совсем другая головная боль…

— Рассказывай, что потом было!

— Дальше вечером этот пришёл. Ну тот, подполковник, короче… — Зинин старательно избегал называть фамилию стрелка, будто бы от этого ему было спокойнее и легче на душе. — Как мы и созвонились перед этим, подошел он к вахте. С внутреннего двора УВД. Я его там встретил. Снаружи. Ну, а дальше всё, как обычно и на общих основаниях…

— Что значит «всё»? И что значит «как обычно»? — поторопил я стыдливо замявшегося кумёнка.

— Ну, как положено, то и значит! — неожиданно огрызнулся капитан. Но тут же виновато улыбнулся. И торопливо продолжил. — Ствола у него при себе не было, а ксиву свою он, как и положено, дежурному по изолятору сдал. Тот её в ячейку убрал, а ему дал карточку с номером. Седьмая ячейка, я точно помню! — Зинин, наверное, для достоверности, а может для того, чтобы хоть как-то затянуть выдачу главной компры против себя любимого, начал углубляться в мелкие детали.

— Игорь Иванович, ты давай на ерунду не отвлекайся, ты по существу излагай! — не позволил я ему съехать с глузда и утопить наш разговор в малозначащих деталях. — Что дальше?

— А дальше я его в корпус повёл… — видимо, смирившись с тем, что придётся колоться до самой жопы, тяжко вздохнул капитан. — Он поначалу хотел, чтобы я ему с жуликом в моём кабинете встречу сделал, но я не согласился. В хату его сразу проводил. Чтобы выводного лишний раз не дёргать и еще перед одним человеком не светиться. А так про него только продольный сейчас в курсе. Если ДПНСИ специально не интересовался, то тогда и он не знает, к кому подполковник приходил. Так-то ко мне тоже люди ходят.

Я молчал. И быстро соображал. По мере возможности своих отбитых мозгов.

Картинка складывалась простенькая и от того такая умильная, что её хотелось поместить в рамочку и повесить над кроватью. Товарища Горюнова. Или, на худой конец, майора Воликова. Подпола Кузнецова я в этой перспективе уже не видел. Поскольку всё только что услышанное, возможность повесить картинку, либо ковёр над его собственным спальным местом исключало. Причем исключало напрочь. Первые двое, и я даже готов это допустить, быть может, как-то отмажутся. И ознакомительной поездки на южное побережье моря Лаптевых избежать сумеют. Пусть даже по причине приговора суда, но не связанного с реальным лишением свободы. Возможно… Но подполковнику в отличие от них, корячится вполне осязаемый срок. И срок этот, как смею я полагать, скорее будет граничить с десяткой, нежели с пятериком. Такая вот загогулина! Как в моей прошлой жизни говаривал один из высокопоставленных алкоголиков. Н-да…

Получается так, что позавчера вечером в гостинице «Волга» или в кармане майора Воликова мирно полёживал лишний пистолет системы Макарова. Тот самый, который официально закреплён за его напарником по этой поездке. И, чего уж там скромничать, его подельником по тяжкому преступлению. Пистолет, из которого будущий в скором времени лишенец, а ныне пока еще подполковник милиции Кузнецов сегодня утром стрелял в Витю Шабашова. Обвиняемого в изнасиловании и убийстве двух и более лиц. И лиц, не то чтобы даже несовершеннолетних, а малолетних! А в это самое время, когда Воликов сохранял его ПМ, означенный товарищ подполковник сидел в камере у Шабашова и надиктовывал ему на меня подлейшую кляузу. Содержащую в себе прежде незнакомое Вите выражение «психологическое воздействие».

Но это всё розовые сопли. Главное, что дежурный на вахте, будь он хоть трижды приятель кума, удостоверение подпола принимал и засовывал в ячейку своими руками. Своими руками его и выдавал обратно. Такие вещи не забываются. Особенно когда прошли всего сутки.

— Чем он тебя соблазнил? — отбросив в сторону стыдливые реверансы, спросил я.

— Кто? — по привычке включил дурака Зинин. Чтобы соскользнуть с нехорошего вопроса или хотя бы потянуть время.

— Капитан, — нагнав на лицо раздражение, прошипел я. — Не надо со мной в эту игру играть, Зинин! Ты ж не за спасибо этого снайпера к жулику в камеру водил?

Глаза кума погасли, и он их отвёл в сторону.

— Коньяк, — после секундного молчания пробормотал он. — «Белый аист». И банка кофе.

— Какой кофе?

— Растворимый. Индийский. Большая банка. — зачем-то уточнил он, видимо, чтобы показать, что не такой уж и мелочью его купили.

Я стоял и рассматривал этого человека без какой-либо жалости. Еще совсем недавно благополучного капитана внутренней службы. С аккуратной причёской и выслугой лет в пятнадцать, никак не меньше. И с, надо полагать, уже бывшей карьерой.

Цена ему, как оказалось, была бутылка не самого лучшего молдавского коньяка и банка растворимого кофе. Даже не «Арарат». Даже не «Двин». «Белый аист», который в любом гастрономе на полке стоит и стоит меньше десятки. Дефицитом тут был разве что кофе, но и тот не бразильский, а индийский.

Я даже ощутил что-то похожее на обиду. Не за себя, а за систему. Ну нельзя же так дёшево продавать вольную жизнь! Ну хоть бы холодильник «ЗиЛ» себе выторговал, что ли. Хоть бы мотоцикл с коляской. Но нет, своё благополучие он обменял на поллитра молдавского шмурдяка и банку кофейного эрзаца. И как тут не вспомнить, что советский человек, это звучит гордо⁈ Нет,