Совок 18 - Вадим Агарев

товарищи, не может звучать гордо слово «человек», если олицетворение его вынуждено каждый раз кланяться продавцу с золотыми коронками за кусок колбасы или за рулон туалетной бумаги. Ну да бог с ним, с этим гордым советским человеком, всё, что он мог мне поведать, я уже услышал.

— А сейчас-то ты чего от меня хочешь? — уже без какого-либо интереса к подавленному тюремщику спросил я.

— Горюнов меня обязательно сдаст! — неожиданно схватив меня за рукав, горячо и жарко зашептал кум. — Ты понимаешь? Он скажет, что знать ничего не знает! Что никого ко мне не направлял, что это я сам, по своей дурости всё натворил! А его слово против моего, тут и гадать не надо, чьё перевесит! Он подполковник и замначальника управления областного розыска, а я кто⁈ Я обычный старший опер из следственной тюряги! Меня под ним и не видно! Старлей, давай так. Я тебе всё про Горюнова расскажу. А ты меня… ну, прикрой как-нибудь, а?

Я аккуратно освободил рукав. Пахнуть он теперь будет «Шипром» до самой химчистки.

— Капитан! Игорь Иваныч! — как можно спокойнее прервал я его стенания. — Ну ты же не зелёный первогодок! Ты не хуже меня понимаешь, что не по адресу с таким предложением обращаешься! Я всего лишь опер! Такой же, как и ты. И в отличие от тебя, даже не старший!

— Чего? Что не так? — набычился Зинин, не понимая моей реакции на его предложение сдать своего старшего товарища по борьбе с преступностью.

— Не по адресу ты, говорю, хлопочешь! Еще раз тебе повторяю, я самый обыкновенный районный опер! Я в этом деле не решаю ни-че-го! Ни возбудить, ни прекратить, ни зачесть смягчающие, ни забыть мелкие грехи. У меня даже права подписи нет. Ты проехал сюда через полгорода, чтобы договариваться с человеком, который тебе ничего не может обещать. Если только он не конченый аферист. А я не аферист, сразу тебе это говорю! Всё решает следователь. Колычев. Который на тюрьме сегодня с тобой знакомился. Вот к нему тебе и надо.

Кум смотрел на меня так, будто я предложил ему добровольно лечь под трамвай.

— К Колычеву? Он же меня…

— Он тебя уже записал, — терпеливо напомнил я. — Хуже уже не будет. Завтра в десять тридцать ты приходишь к нему в горпрокуратуру. Сам. И пишешь явку. Подробно. Про Горюнова и про подполковника. А также про то, сколько времени они с Шабашовым проговорили. И о чём они говорили. Ты ведь слышал? Вот только не пи#зди, что не слышал, всё равно не поверю! И про кофе тоже обязательно пиши. Что индийский и, что банка большая.

— Про кофе-то зачем?

— Затем, что если не напишешь ты, напишет кто-нибудь другой! Например, тот же подполковник Кузнецов. Ему очень скоро яйца начнут дверью щемить, вот он и запоёт соловьём! — терпеливо разъяснил я ближайшее будущее и без того всё понимающему коллеге. — И тогда это будет уже не искренность оступившегося, но раскаявшегося человека, а твоя попытка скрыть некие обстоятельства от следствия. Разницу улавливаешь?

Он улавливал. Это было видно по тому, как у него задрожала нижняя губа.

— А если я завтра не приду?

— А если не придёшь, — я пожал плечами, — то через неделю, а, скорее, даже раньше тот же Горюнов скажет, что это ты сам и есть организатор покушения на подследственного Шабашова. Вот тогда совсем другая цена будет и у бутылки коньячной, и у банки кофейной! А на очняке, который вам следак обязательно устроит, твои слова и копейки стоить не будут. Потому что в таких ситуациях кто первый на подельника накеросинил, того и правда! А всё, что ты мне сейчас здесь наговорил, тоже не стоит ровным счётом ничего. Ни за тебя, ни против тебя.

Кум постоял, глядя себе под ноги. Потом кивнул. Медленно, как кивают своим мыслям, не будучи до конца уверенным, что они правильные.

Глава 19

Телефон-автомат проглотил двушку с таким аппетитом, будто последний раз его кормили ещё при карточной системе военного коммунизма. Я набрал номер и пока в трубке тянулись гудки, успел прикинуть, что скажу, если подойдёт не Наталья.

Подошла не Наталья.

— Слушаю, — произнёс в трубке голос, который за последние полгода я научился узнавать еще до того, как прозвучала половина первого слова. Голос, которым в горкоме открывают совещания партхозактива и закрывают чужие карьеры с судьбами.

— Добрый вечер, Сергей Степанович! Некто Корнеев вас беспокоит. Наталью будьте добры?

— Корнеев? — Копылов помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник почувствовал себя виноватым. — В восемь часов вечера?

— Ну да! — решил я не переходить с уверенного тона на просительный. — Хотел сегодня вашу Наталью Сергеевну в кино пригласить. На последний сеанс. Так получилось, что я только что со службы освободился!

— В кино, — повторил будущий тесть без всякого выражения. — В среду. И на последний сеанс.

— Ну да! — еще раз повторился я, не балуя старшего Копылова иными междометиями и частицами речи. — Вы же знаете, Сергей Степанович, что я стараюсь жить в строгом соответствии с установками Владимира Ильича Ленина! Ильич нам с вами завещал, что именно кино является важнейшим из искусств! А в «Победе» как раз сегодня «Служебный роман» идёт, — бодро продолжал я врать, понятия не имея, что нынче идёт в «Победе». — Говорят, хорошая картина. Ну так как? Позовёте Наталью?

— Побойся бога, Сергей! — явственно ощутив, как досадливо морщится на том конце провода товарищ Копылов, улыбнулся я. — Ленина еще зачем-то приплёл! — осуждающе упрекнул он меня. Не за свою дочь родную, которую я собираюсь умыкнуть в осеннюю темноту, а за упоминание святого Ильича всуе. Который и лёжа в своём аквариуме, будучи наскрозь проформалиненным, по-прежнему оставался живее всех живых граждан страны советов. — А фильм этот мы с Ириной еще весной смотрели! Ты что-то путаешь, не может он так долго идти! Ладно, сейчас позову. И вот что еще я тебе хотел сказать, Сергей. Ты про мою встречу с твоим старшим товарищем не забыл?

— Не забыл, Сергей Степанович! — быстро ответил я, чтобы не углубляться в эту тему и не кормить уши гэбэшных ОТээМщиков. — Завтра у меня с ним встреча и я обязательно еще раз ему напомню! О вашей