Совок 18 - Вадим Агарев

— Но ты только ненавязчиво напомни! Поделикатнее, так сказать… — сразу помягчевшим голосом предупредил меня партиец. — И помни, Сергей, что это в сто раз важнее, чем какое-то кино! — зачем-то добавил он абсолютно нелогичную и непонятную мне фразу.

Трубку потенциальный тесть положил на какую-то твёрдую поверхность и я услышал, как он идёт по коридору, как стучит в дверь, и как говорит что-то вполголоса. Потом быстро, буквально через несколько секунд, как я это с удовлетворением отметил, трубку снова подняли. И активно в неё задышали. Томно и в то же время ощутимо по-прокурорски.

— Корнеев, ты что, издеваешься⁈ — сердитым шепотом, и неубедительно изображая недовольство, поинтересовалась у меня Наталья. — Ты на часы смотрел? Какое кино⁈ Заранее предупредить не мог?

— Очень хорошее кино! «Служебный роман» называется, — терпеливо повторил я, пропустив мимо ушей её последний вопрос-упрёк.

На том конце недолго помолчали. Помощник прокурора Октябрьского района, надо отдать ей должное, соображала быстро. Быстрее, чем иной следователь или даже опер.

— Где ты?

— У филармонии на Чапаева. — выглянул я через разбитое стекло будки на улицу. — К твоему дому, если ты согласишься меня осчастливить и выйдешь ко мне, подъеду через десять минут!

— Ладно, так и быть, подъезжай! И потом минут пять еще подождёшь! Мне собраться надо… — смилостивилась партийно-номенклатурная инфанта и не теряя времени на ставший беспредметным разговор, отключилась.

Её пять минут растянулись почти на двадцать, но я не роптал. Приличная прокурорская девушка, которая выходит из дома в девятом часу вечера по звонку моего взыгравшего либидо, не может не заслуживать некоторых преференций. Особенно, когда всё это действо происходит под строгим взглядом ейного партаппаратного папеньки. Из окна. Дополнительные десять минут перед зеркалом для любой женщины, идущей на свидание, это вовсе не великий грех. Эту аксиому я ещё в той, в прошлой своей жизни уяснил. И в этой тоже уже успел многократно в ней убедиться…

Вышла Наталья в плаще нараспашку. Стремительная и умеренно накрашенная. С лицом работника прокуратуры, который сейчас будет устраивать допрос с пристрастием. Она села в машину, аккуратно захлопнула дверцу и посмотрела на меня.

— Значит, кино?

— Так точно, любимая, кино!

— Значит, «Служебный роман»?

— Очень жизненный фильм! — подтвердил я её предположение относительно нашей культурной программы на сегодняшний вечер. И тронулся с места. — Про то, как работники одного государственного учреждения находят друг в друге родственную душу. Почти про нас с тобой. Ты в прокуратуре, я в милиции. Чем не служебный роман?

Наталья хмыкнула. Потом не выдержала и прыснула, прикрыв рот ладонью.

— Корнеев, ты аферист!

— Душа моя, для меня это давно уже не новость, мне это много раз уже говорили! — не без грусти признался я в неутешительном для себя факте. — Но только по другому поводу! — и тут же быстро поправился, заметив, как перестав смеяться, моя подруга нахмурилась. — И говорили мне это не женщины! И да, чего это мы обо мне и обо мне? Ты лучше сама расскажи, что у тебя нового? — перевёл я стрелки с себя на неё. — Как сегодня у тебя день прошел?

Поначалу Наталья было дёрнулась, чтобы что-то ответить на мои прежние слова. Но осеклась и повернулась ко мне всем своим сисястым корпусом. Протянула руку и осторожно, будто проверяя, настоящий ли я, взяла меня за локоть.

— У нас Ирка из следствия в обед рассказывала. Она в городской с утра была. Говорит, что у автовокзала сегодня стреляли. Что в какого-то опера чуть не попали. Я только сейчас поняла, что ты там мог быть! Это же Октябрьский район!

— В меня не стреляли! — сходу попытался я отмести следующий виток расспросов.

— А в кого?

— В злодея одного. — дал я краткую справку. — Его из СИЗО на место вывозили.

— А ты где был?

— А вот мне не повезло, я в это время пописать отходил. Приспичило! — не совсем честно ответил я. — Там как раз неподалёку общественный туалет стоит. Я и отлучился туда по прозаической надобности. Так что все самые интересные события без меня случились. Увы мне!

Она ничего не сказала. Только пальцы на моём локте сжались сильнее. И держала она меня так всю дорогу, вплоть до самого моего дома.

В квартиру, которую мне вместе с семьёй граждан Гудошниковых выделил райисполком, я привёз её уже не в первые. Но на это раз уже с полным пониманием того, что гэбэшник Лавренёв неплохо осведомлён, как здесь стоит моя новая мебель.

А мебель здесь стояла по-прежнему. Неразобранные оргалитовые ящики скученно торчали посреди всех трёх комнат. Как озябшие утренние алкаши у пивнушки. И только роскошная двуспальная кровать, единственная во всём этом хозяйстве, как готовая к бою единица, стояла собранной. Но и она среди нераспакованных ящиков выглядела сиротой. Быть может, еще и потому, что была не застеленной, и стояла ближе к незашторенному окну.

Этот самый важный агрегат спального помещения настроили далеко не сразу и не в день привоза спального гарнитура. По моей просьбе и уже совсем другие грузчики, доставившие через какое-то время сюда кухню, её распаковали. И за отдельные пять рублей собрали в одно целое. А дальше этого созидательного, но единственного эпизода, обустройство моей холостяцкой берлоги так и не продвинулось.

Наталья окинула взглядом всё это «великолепие», включающее в себя немытые полы и глаза её закономерно остановилась на кровати. Несуразно выпадающей из окружающей гармонии.

— Корнеев, — проговорила она тоном, каким она, как я предполагаю, поддерживает обвинение в суде. — Это что такое?

— Это моя квартира, любимая! — простодушно ответил я на странный вопрос. — Я здесь прописан, ты же это знаешь!

— Это не квартира, это какой-то склад! — не согласилась со мной моя несостоявшаяся попутчица в кинотеатр. — У тебя тут даже стула нет, на который присесть можно. Ты почему до сих пор мебель не расставил?

— Зато кровать есть! — пропустив мимо ушей недовольство невесты, резонно заметил я. И довольно улыбнулся, мысленно похвалив себя за хозяственную предусмотрительность. — На неё не только присесть можно, но и возлечь!

Она посмотрела на меня. Потом на кровать. Потом снова на меня.

— Единственное, что ты в этой квартире распаковал, это кровать?

— Не я, душа моя, — как честный человек, вынужден был я признаться в