Совок 18 - Вадим Агарев

— Корнеев, — вздохнула помощница прокурора, — Ты прав, ты не аферист, ты разгильдяй и редкостный балбес!

Один и самый большой ящик, стоявший ровно посредине комнаты, мы, однако, сдвинули. К стене и со всем бережением по отношению к паркету. Почувствовавшая себя хозяйкой, барышня настояла на немедленных перестановках. А я подчинился. Так уж получилось, что она оказалось из тех, не по-прокурорски романтических барышень, которые не могут лечь в койку в помещении, где посреди комнаты стоят какие-то ящики. Странно это, размышлял я, толкая тяжелый сундук с мебелью. Ведь все прошлые разы, когда во время наших романтических встреч ей приходилось греть голой задницей подоконник или упираться в него лбом, она не возмущалась. И её все эти житейские мелочи ничуть не коробили. Нет, видно, никогда не понять мне женскую душу. Н-да…

Несколько минут мы сообща толкали ящик к стене. Кряхтя и споря, где у него лицо, а где спина.

— Смотри не пукни, любимая! — глядя на красное от напряжения лицо мадемуазель Копыловой, участливо и чисто по-жениховски предостерёг я её. И не столько от возможного конфуза упредил, а просто, чтобы как-то ей отомстить. За нахальное принуждение меня к тупому биндюжному труду. Которого я и в прежней своей жизни сторонился. Высказался и тут же проклял себя и свою простодушную непосредственность. За проявленную заботу по отношению к своей любимой невесте.

В один миг еще сильнее покраснев, Наталья Сергеевна бросила толкать ящик и резко выпрямилась. Агрессивно возвысившись надо мной, всё еще скрюченным, как Сизиф, над ящиком. Затем, топнув ногой, барышня опрометчиво заявила, что она вообще никогда не пукает. И тут же, без всякого логичного перехода добавила, что я скотина и сволочь.

— Вот те раз! — дабы хоть как-то сбить накал безудержной и ничем не заслуженной обструкции, начал я креативно смещать акценты зреющей ссоры. — А ведь с виду ты вполне нормальная и здоровая девушка! Я-то думал, что ты полностью пригодна для брака и семьи, а оно оказывается, вон как… Уж и не знаю, как теперь на тебе жениться! Ну, это я в том смысле, если ты всё в себе держишь⁈ Душа моя, это ведь рано или поздно добром не кончится! — я состроил на лице непереносимое огорчение и полное разочарование в жизни. — Как жить-то мне дальше, душа моя Наташенька? Я ведь тебя люблю! Неужто счастливая семейная жизнь, это не про нас с тобой?!!

Первую минуту моя невеста, застывшая с открытым на полуслове ртом, просто хлопала накрашенными ресницами. И вторая минута, как мне показалась, минула точно так же. В мертвенной тишине, то есть. А потом Наташа пришла в себя и я понял, что у глухонемых инвалидов, к которым прежде я относился со снисходительным сочувствием, на самом деле имеется огромнейшее передо мной преимущество.

Копылова кричала на меня неистовым шепотом. Да, шепотом! Но так, что мне хотелось заткнуть уши и зажмуриться. Однако, на этот раз мне достало ума и я этого не сделал. Терпеливо испивая сию чашу, я, просто склонил голову и покорно молчал. Долго.

Потом пришлось еще дольше извиняться. И убеждать девушку в отсутствии у меня сколь-нибудь малого умысла понасмешничать над ней. Сгладить конфликт удалось не сразу и только после продолжительного потока искренних раскаяний и нижайших просьб о пощаде. Вперемешку с сопутствующими им не менее многословными и витиеватыми комплиментами.

Далее мне пришлось уже корячиться одному. Я тяни-толкал, а мадемуазель Копылова по большей части командовала. Ящик, до того казавшийся не таким тяжелым и монолитным, теперь скрипел и сопротивлялся с удвоенным ожесточением. Как подследственный Шабашов на самом первом его опросе. Который я проводил самолично и сразу после его задержания.

Где-то на середине этого процесса меня разобрал совершенно неуместный смех.

— Ты чего ржёшь? — вмиг нахохлившись, подозрительно поинтересовалась Наталья.

— Да так, — ответил я. — Представил, как завтра в одном кабинете на улице Степана Разина кто-то с огорчением вычеркнет из справки строчку про мебель. Устарела, мол, информация. Впрочем, устарела она только частично…

— Какой ещё справки?

— Никакой, любимая… — быстро постарался я успокоить подругу. — Это я так шучу. Иногда. У меня после контузии так бывает…

Шутил я, если честно, наполовину. Но объяснять помощнику районного прокурора, что мной опять интересуется Комитет, мне не хотелось. Особенно поздним вечером и на фоне этого чертова недодвинутого ящика.

Потом мы сидели на краю той самой кровати, поскольку больше сидеть было не на чем и пили чай из двух единственных в доме чашек. Чашки тоже были не мои, их когда-то принесла из дома Наталья. Заявив накануне, что для девушки с её воспитанием пить чай из гранёных стаканов неприлично.

Она держала свою чашку обеими руками и смотрела на меня поверх неё. Внимательно. И как мне показалось, слишком уж внимательно.

— Корнеев, а почему от тебя так сильно «Шипром» пахнет?

Вот этого я, сказать по совести, не предусмотрел. И это при том, что кум держал меня за рукав не так уж и долго. Хотя справедливости ради надо отметить, что стояли мы с ним вплотную и разговаривали достаточно продолжительное время. А одеколон у него действительно такой ядрёный, что им можно травить тараканов. Сколько же он его на себя выливает? А может, он таким образом на мыле экономит?

— Это с недавних пор у нас на службе так пахнет! — не меняя серьёзного лица на обыденное, заверил я девушку. — Сейчас в Октябрьском розыске все так пахнут. По новому приказу нашего министра теперь всем операм в ХОЗУ по два пузырька выдают. Говорят, что советский опер должен быть не только красивым, от него еще и пахнуть должно хорошо!

— Я думаю, что ты мне опять врёшь! — отчего-то не поверила мне Копылова. — И вообще ты «Шипром» никогда не пользуешься.

— Так это не мой «Шипр»! Я же говорю, это служебный. Казна выдаёт и отказаться никак нельзя! — попытался отодвинуться я чуть в сторону. Чтобы ослабить инфузионное воздействие токсичного кумовского «Шипра» на беззащитную прокурорскую девушку. — Один капитан немного переборщил и лишней дозой меня пометил.

— Капитан, — повторила она, любопытствующе трепеща тонкими, как у породистой кобылицы, ноздрями. Потом наклонилась ближе и принюхалась ещё раз. Более внимательно. — А котлетами тогда почему от тебя пахнет? Домашними. С луком. — с нарастающим подозрением и не совсем уже добро прищурилась она.