Совок 18 - Вадим Агарев

Нюх, как оказалось, у неё был далеко не прокурорский. А как у профессиональной суки-ищейки из милицейского питомника. Или как у обоснованно ревнивой женщины. Что, впрочем, почти одно и то же…

— В столовой УВД сегодня ужинал, — не моргнув глазом, сходу оправдался я. — Там, кстати, очень вкусно кормят. Особенно котлеты у них хороши!

— Столовая УВД закрывается в четыре! — вроде бы бесстрастно сообщила мне Наталья, глядя на меня, однако, горящими глазами голодной анаконды.

Я промолчал. Аргументов у меня больше не было. А врать дальше означало только углублять яму. На дне которой и так уже лежала вся моя репутация. Изрядно подмоченная и аморально давно состоявшаяся.

Наталья молчала тоже. Потом поставила чашку на пол у ножки кровати, и вздохнула.

— Ладно. С котлетами мы ещё разберёмся. Потом. Отдельно. — и сразу, деловым голосом, совсем другим спросила — Ты знаешь, что у нас еще в прокуратуре творится?

— Догадываюсь.

— Не догадываешься! — обрадовалась Копылова моей неосведомлённости. — Гущин из городской сегодня на больничный ушел. Говорят, что это он так от служебной проверки спрятался! И еще девчонки говорят, что прокурор города рвёт и мечет. Ты не в курсе в чем там дело?

— Не в курсе! — помотал я головой. — А что Колычев? — обрадовался я тому, что тема сменилась. — Про него что-то у вас говорят?

— А про Колычева говорят, что ему строгий выговор вкатят. Чего-то он там насамовольничал.

В меня снова упёрся подозрительный взгляд прокурорской помощницы.

— И вообще, вы же с ним вместе сейчас работаете, рассказывай, что там у вас случилось?

Я хмыкнул. Вот оно, значит, как. Симулянт Гущин сам слёг, а отвечать назначили того, кто выполнял его личное, пусть и устное указание. Классика жанра. Только кто-то в городской прокуратуре, похоже, ещё не знает про колычевский настрой и про его фискальный ежедневник. С педантичным указанием дат, времени и фамилий.

— Пусть попробуют вкатить, — недобро ухмыльнулся я. — Хер им на горжетку, а не выговор Колычеву!

— Ты что-то знаешь?

— Знаю, Наташ. Но не скажу. Пока.

Она посмотрела на меня с тем же прищуром, что и при упоминании о нелицензионных котлетах. Только на этот раз в нём было что-то ещё. Что-то, отдалённо похожее на тревогу и уважение.

Всё же хорошо, что я недавно догадался привезти сюда от Паны комплект постельных. Пятёрка, отданная грузчикам за распаковку и сборку заграничного одра, полностью себя окупила. Таки да, некоторые вложения, как я сегодня уже объяснял Боре Гусарову, иногда всё-таки оправдываются.

— А всё-таки минет, любимая, должен делаться не только от чистого сердца, но и от души! — не удержался я уже когда мы отдыхали после третьего сеанса доверительных отношений. — Он должен быть, как пламенный порыв добрых и самых искренних чувств! Минет, Наташа, это самое высочайшее и чувственное искусство из всех придуманных человечеством! А не что-то размеренное и притянутое за уши…

Из кино свою невесту я привёз без четверти двенадцать. Остановился напротив подъезда. На третьем этаже в окне кухни горел свет. Будущий тесть, судя по всему, дожидался окончания последнего сеанса…

Глава 20

На крыльце городской прокуратуры я простоял минуты три. Курить я не курю, поэтому со стороны, надо полагать, сильно смахивал на неудачливого жалобщика. Которому только что отказали в его притязаниях на справедливость. И который теперь мучительно соображает, куда теперь пойти дальше. Выше прокуратуры у нас, как известно, только господь бог и горком партии. Причём горком ближе и на обращения страждущих отвечает он быстрее.

Последний сегодняшний разговор с Колычевым у нас случился уже в дверях. Советник юстиции как раз пришпиливал свою сопроводиловку к зининской явке. Сосредоточенно и со скорбно поджатыми губами. Как бабка, которая штопает деду-ветерану его единственные выходные брюки перед встречей заслуженного тимуровца с пионерами.

— Владимир Васильевич, до пяти эту бумажку у себя подержите? — обратился я к следаку.

— До пяти подержу, — не поднимая головы, ответил Колычев. — Не дольше. В семнадцать ноль-ноль отнесу её в канцелярию.

— А канцелярия её отправит в областную к Симакову… — не удержавшись, горестно вздохнул я, констатируя неизбежное.

— К Симакову, Корнеев, к Симакову! — Владимир Васильевич отложил скрепленные листочки в сторону и только после этого посмотрел на меня поверх очков. — По-другому никак! Потому что я на той поляне присутствовал. И ты, Сергей, кстати, тоже на ней стоял! И даже участвовал в событиях. Действенно участвовал! Так что по той стрельбе мы с тобой оба свидетели. Явку этого капитана я принял, потому что принять её обязан любой сотрудник прокуратуры. А расследовать её и всё, что с ней связано, мне закон запрещает. И тебе, кстати, тоже, если ты вдруг это запамятовал. Мне эту бумагу и до пяти-то у себя держать неправильно.

Спорить тут было не о чем. Колычев был прав не только своей занудной правотой. За которую его не шибко любило родное начальство и за которую я его, похоже, начинал уважать.

— А если всё остальное соединят? То, что напрямую стрельбы не касается? — спросил я. Почти невзначай, как приподъездные бабки спрашивают друг друга про погоду. — Если соединят все эпизоды Шабашова? И наши, и саратовские? И семьдесят второй год заодно с ними? А потом вам отпишут. Потянете?

Колычев отложил шило. Смотрел он на меня долго. Не тая подозрений в моей приверженности к каким-то шаманским афёрам. Так недоверчивые пролетарии обычно смотрят на председателя профкома, который ни с того ни с сего шепотом предлагает холодильник «Юрюзань». Без очереди, без очередных списков и прямо с базы.

— Если дадут, то потяну, — буркнул он наконец. — Да только кто ж мне даст…

Вот этим ответом я и хотел запастись. На всякий доверительно-интимный случай. Как закупаются изделием номер два. Армавирского завода резинотехнических изделий по две копейки за штуку. Перед вечерним походом на дискотеку в женскую общагу педагогического института.

Признанка капитана внутренней службы Зинина была первой и пока что единственной бумагой. Во всей этой истории, где фамилия подполковника Горюнова была зафиксирована официально. Собственноручно и на первой странице. Всего страниц в этом документе было две. Как оказалось, кроме идеального пробора на аккуратной прическе, у корпусного опера имелось еще одно неоспоримое достоинство. Как это ни странно, но он умел очень художественно и без грамматических