Совок 18 - Вадим Агарев

ошибок излагать суровую прозу своей кумовской жизни. Даже в собственном признании о своей причастности к должностному преступлению.

Что ж, без должного присмотра жить этой бумаге оставалось ровно до пяти.

В пять вечера она уйдёт в канцелярию, а из неё в облпрокуратуру. К Симакову, который пока еще никому не передал дело, возбужденное им вчера в свои дежурные сутки. В облпрокуратуру, где над Симаковым сидит Малышева, которой нужны только приезжие. Это Зоя Ивановна дала понять ещё на поляне. Громко и никого не стесняясь.

Дальнейшие перспективы я мог расписать и сам, без чьей-либо подсказки. Если всё пойдёт по сценарию вышестоящих кукловодов, дело века заглохнет, не успев вспыхнуть. Подполковника Кузнецова отдадут под суд одного, за превышение служебных полномочий. Как добросовестного служаку, у которого сдали нервы. А капитана Зинина вместе с Горюновым, скорее всего, выделят в отдельный материал и спустят в областное УВД. Для проведения служебной проверки. Спустят туда, где подполковник Горюнов почти кум королю. Где он пока еще крепко сидит в кресле замначальника розыска. И там все претензии и к нему, и к Зинину тихо и благополучно скончаются естественной канцелярской смертью. В самом пиковом случае, их уволят. И вовсе не факт, что без выходного пособия. А убийства Шабашова останутся у Колычева, но только наши. Саратовские же эпизоды окончательно уйдут по месту совершения. К тем самым людям, которые и прислали сюда Кузнецова. Значит, семьдесят второй год с малолетними удавленниками так и останется в Саратове. Вместе со слесарем, судьба которого пока еще нам неизвестна. И с его матерью, которая шестой год пишет жалобы в никуда. Во всяком случае, руководящие ребята, включая мадам Малышеву, именно на это и рассчитывают. Полагая, что единственным препятствием для такого благоприятного для всех исхода, кроме нас с Колычевым, никого нет.

Итого четыре куска общей проблемы. И каждый кусок, если мы с советником прощелкаем едалом, уйдёт к своему хозяину.

И живая нитка, которой они пока что смётаны, порвётся сразу, и тоже во всех четырёх местах. А между тем, стрелял подполковник, ни хрена не побег пресекая. Стрелял он, пытаясь со стопроцентной надёжностью порвать появившуюся связь. Связь Шабашова с трупом ребёнка из семьдесят второго года. И пока еще эфемерную связь упыря со славным городом Саратовом. По факту, это была лишь моя догадка, а догадку к делу не подошьёшь. Тем более, если все четыре куска будут лежать в разных папках и в разных городах.

Собрать их в одни руки и все пазлы в единую картину можно было только непреклонной волей сверху. Которая царствует выше области и выше зонального куратора Генеральной по Поволжью. Который когда-то сам подписывал и одобрял саратовскую отчётность. Нужна единая следственная бригада на два дела. Шабашов со всеми эпизодами и с семьдесят вторым годом — Колычеву. Стрельба, Зинин и Горюнов — кому угодно, лишь бы не нам с советником и не одной Малышевой. Мы с Колычевым на той поляне присутствовали оба, тут уж ничего не попишешь. Значит, к подполковнику и к тем, кто за ним стоит, дорога одна. Через богом проклятый семьдесят второй год. С другой стороны его теперь никак не обойти.

«Теперь кто кого опередит», — сказала вчера Эльвира.

Телефон-автомат нашёлся за углом, у кулинарии. Номер я набрал по памяти. Тот самый, по которому звонить разрешалось, если повод не был пустяшным. Например, при смертельной угрозе самому мне либо советской власти. Умирать, к счастью, я пока что не собирался. Но любая важная бумага, если разобраться, порой тоже бывает смертна.

— Слушаю! — отозвался из эбонитовой трубки внятный мужской голос. Человека без имени и, похоже, что без души.

— Корнеев. Срочно.

— Перезвоните через пятнадцать минут.

Дальше пошли короткие гудки.

Пятнадцать минут я простоял, терпеливо подпирая будку плечом. И глядя, как старушка у входа в кулинарию пересчитывает сдачу. Пересчитала она её трижды, и все три раза, судя по её расстроенному лицу, сальдо с бульдо не сходились. Её переживания я очень хорошо понимал. Потому что и у меня в моих расчётах тоже пока ничего не сходилось.

На шестнадцатой минуте, когда я снова набрал нужную комбинацию цифр, тот же голос сообщил, что меня будут ждать через час. По известному мне адресу. И попросил не опаздывать. Будто бы я уже когда-то давал повод сомневаться в моей пунктуальности.

В машине я, не заводя двигателя, задумался и вспомнил вчерашнюю встречу с Эльвирой. А вспомнив, достал из бардачка блокнот и ручку. Решил не ограничиваться одной только памятью.

«Выложи ему все факты и, максимум, одну просьбу. И всё! Он не глупее тебя и всё, что нужно, поймёт. И постарайся говорить коротко и только по существу!» — учила меня моя беременная подруга. Учила, как выяснилось, со знанием предмета. Поэтому писал я коротко, вымарывая каждое второе прилагательное. Первый факт — это явка Зинина со всеми изложенными в ней деталями. Горюнов и встреча по его протекции с приехавшими. Потом вахта, ячейка номер семь и «около сорока минут» пребывания подполковника в камере у обвиняемого. Второй факт — это сам блуждающий форвард Кузнецов, его стрельба по Шабашову и мотив для той стрельбы. Затем семьдесят второй год с якобы раскрытым убийством пацана. И в завершение моя просьба, которая, как и рекомендовала Клюйко, всего одна. Про все трупы малолеток на одну бригаду и чтобы все оргвопросы прошли обязательно мимо зонального. Просто отдать все убийства Колычеву. Включая и судьбу саратовского слесаря. В связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Независимо от того, жив тот слесарь или уже исполнен. И саму стрельбу за автовокзалом желательно забрать у местной прокуратуры. Её бы тоже под Москву отдать. И непременно в чистые и независимые от голодного Поволжья руки.

Всего два листка. Опять два. Видимо, судьба у меня такая. Объяснять Центральному Комитету родной партии про провинциальную жизнь на двух тетрадных листках в клеточку. Про тяжелое наследие царского режима.

Особняк с кованым забором и стальной дверью, крашенной под чугун, снова встретил меня неприступно мрачным видом. Машину я, как обычно, оставил у бордюра проспекта Кирова, не доезжая до гэбэшного вертепа. Всё тот же человек с непроницаемым лицом и с оловянными глазами приоткрыл передо мной дверь.

— Пройдите! — разрешил он, отступив в сторону. Перед этим в который уже раз тщательно и без спешки изучив моё удостоверение.

Сегодня Севостьянов нарушил традицию и принял меня не в своём временном кабинете, к которому я уже привык. А в другой комнате. В которой