Совок 18 - Вадим Агарев

мы вместе с провожатым оказались, поднявшись на второй этаж. По широкой деревянной лестнице с вычурными резными балясинами и по ковровой дорожке, постеленной поверх ступеней. Окна в просторном помещении, куда мы вошли и как я отметил на автомате, были непривычно не зашторены. И выходили эти окна во двор с высокими и разлапистыми ёлками. Судя по наличию большого обеденного стола с двенадцатью стульями и королевского буфета ручной работы, этот зал служил здесь столовой.

Григорий Трофимович величественно восседал с дальнего торца. Даже не стола, а самого что ни на есть трапезного аэродрома.

И аэродром этот, то есть стол, в этот раз пустым не был. На этом столе нынче вместо пары телефонных аппаратов располагалась еда. Еда, даже на взгляд самый неискушенный в гастрономии, скудная. Убого-диетическая. Зато на королевском фарфоре саксонской мануфактуры девятнадцатого, а то и восемнадцатого века. Это каких же недорезанных и классово чуждых буржуев так удачно распатронили товарищи чекисты? И как так получилось, что этот антикварный сервиз они до сих пор по своим малогабаритным кухням не раскрысили? То, что и мебель, стоящая в этой комнате, и монументальные напольные часы, и посуда были завезены сюда не с базы совкового облпотребсоюза, — это очевидно. Диссонанс между аристократично-помпезной обстановкой данного помещения и соцреализмом эпохи подчеркивался расстеленной на столе скатертью. Обычной скатертью из обычного советского магазина. Трёхрублёвой накрахмаленной тряпкой, которой была прикрыта только малая треть стола. С той стороны, где сидел дед и где стояли приборы.

— Ты чего, как в зоопарке озираешься? — отвлёкшись от овсяной размазни в своей тарелке и вместо ответа на моё приветствие, насмешливо поддел меня Севостьянов. — Уж ты извини, что не в кабинете принимаю! Язва у меня, Сергей, вот доктор и предписал мне её по часам подкармливать. Бульоном, овсом да кефиром… Черт бы её побрал, профессиональную болезнь эту! — брезгливо посмотрел он в тарелку с вензелями и клейстером. — А на излишества эти… — обвёл он небрежным взглядом окружающее великолепие. — На роскошь эту ты внимания не обращай, это всё трофейное барахло! То, что еще после войны из Германии вывезли. Тогда из неё, как ты понимаешь, не только аккордеоны и швейные машинки везли…

После его слов я, не скрывая любопытства, огляделся по сторонам. И на этот раз уже рассмотрел, что мебель действительно имеет вид казённый. Богатая, добросовестно протёртая, но всё равно не своя собственная. Хорошо хоть инвентарных номеров, нанесённых белой масляной краской, нет.

— Значит, не всё трофейное немецкое барахло маршалу победы досталось… — на автомате произнёс я, продолжая разглядывать явно не советский антураж с вензелями на фарфоре и резными завитушками на мебели. — Выходит, что-то и чекисты себе от трофейного барахла отщипнули! А что, с другой стороны, оно, может, и правильно… — задумчиво пожал я плечами.

— Что⁈ — недоумённо вытаращился на меня генерал-полковник гэбэшно-цековских войск. И, как я заметил, недоумение это было очень даже искренним. — Ты о чем это? Ты это сейчас про которого маршала? Уж не про Жукова ли ты нашего Георгия Константиновича? — недовольно звякнув серебряной ложкой о тарелку, сосредоточил он на мне колючий взгляд.

— Нет, конечно! — поспешно отрёкся я от крамольных слов, мысленно обматерив себя за невоздержанный язык. Который опять забежал поперёд моего сознания. — Григорий Трофимович, ну как вы могли о таком подумать⁈ Это я так, это я безо всякого умысла оговорился! После двух контузий у меня такое нет-нет да случается.

Я и на этот раз решил спрятаться за ширмой юношеского дебилизма. Но сегодня не прокатило.

— Ты, Сергей, я смотрю, за идиота меня держишь? — отодвигая от себя тарелку, ласково обратился ко мне дед. — Неужто у меня такое глупое лицо, что я так сильно на дурака похож?

Дед обозлённым не выглядел, но слова мои его, похоже, задели всерьёз. И, если честно, я не совсем понимал, с какой это стати он так болезненно реагирует на упоминание о Жукове. Не за его слова о том, что бабы новых солдат нарожают, а за вагоны с картинами, коврами и столовым серебром. Насколько я знал из газет перестроечной гласности и последующего за ними интернета, ни МГБ, ни КГБ маршала не жаловали. Ведь это именно дедовская гэбэшная служба вместе со СМЕРШем Абакумова системно тиранила его сразу же после победы. И без всякой жалости трепала нервы товарищу Жукову за его невинные мародёрские шалости.

— Откуда у тебя эта информация? — не отпуская моих глаз, продолжал сверлить меня взглядом Севостьянов. — В советской прессе это не обсуждалось! Вражьи голоса слушаешь?

Я стоял перед ним, как двоечник у доски. Сесть мне, разумеется, никто не предложил и теперь уже вряд ли предложит.

Раз дебилом прикинуться не вышло, оставалось прикинуться честным человеком. Это сложнее, но при моей профессии это тоже нужно уметь.

Голоса я отмёл сразу. Признаться генерал-полковнику из бурильной конторы, что по ночам крутишь колёсико «Спидолы» в поисках Би-би-си, — это, как минимум, глупо. Как и ссылаться на будущую перестроечную периодику.

Оставалась легенда. А легенда, как учили меня в той, первой жизни умные люди, должна быть скучной и обыденной. Интересную легенду проверяют охотнее. Скучную не проверяет никто, потому что тупо и лень. И ещё в легенде не должно быть живых людей. Живой человек, названный генерал-полковнику Комитета, через неделю перестаёт быть просто человеком и становится объектом. Даже если он ни в чём не виноват. Особенно если не виноват.

— Никак нет, товарищ генерал-полковник, голоса я не слушаю! — отрапортовал я, преданно глядя деду в его неотступные водянистые глаза. — Мне их и слушать-то не на чем. У тётки «Ригонда» один «Маяк» ловит, и тот с хрипом. А своего приёмника у меня и вовсе нет.

Дед приподнял бровь. Одну. Вторая осталась на месте, ей такие подробности были, видимо, неинтересны.

— Тогда откуда?

— Когда из армии возвращался, — начал импровизировать я, с каждым словом обрастая уверенностью. — В купе со мной отставной полковник оказался. Фронтовик, планки на пиджаке в четыре ряда. Тоже, как и вы, с язвой, кстати. Из Ессентуков возвращался, из санатория. Всю дорогу кефир пил и про трофейные эшелоны рассказывал. Ну и про маршалов, само собой.

— Фамилия этого полковника?

— По фамилии он не представился, товарищ генерал. В поездах попутчики обычно фамилий не называют. Я даже его имени-отчества не помню…

— Поезд?

— Скорый. Номер тоже не помню. Проводница